Новый сайт всех книг и материалов Пинхаса Полонского http://pinchaspolonsky.org/

Пользуйтесь, спрашивайте, присылайте критику для улучшения сайта


Юлий Кошаровский●●Мы снова евреи●Глава 29

Материал из ЕЖЕВИКА-Публикаций - pubs.EJWiki.org - Вики-системы компетентных публикаций по еврейским и израильским темам
Перейти к: навигация, поиск

Книга: Мы снова евреи
Характер материала: Исследование
Автор: Кошаровский, Юлий
Копирайт: правообладатель запрещает копировать текст без его согласия
Гл. 29. Группа демонстрантов

Вопрос о форме и степени активности в отказе был не простым для каждого отказника. Активность мотивировалась, прежде всего, желанием подготовиться к жизни в Израиле, пробиться самому и проложить дорогу другим. Большую роль при этом играли свойства характера, возраст, личные обстоятельства и склонности людей. "Среди евреев, – вспоминал Александр Лунц (инт. Автору), – были две точки зрения. Одна – что надо сидеть тихо, тогда быстро уедешь, и другая – что надо шуметь. Поскольку я не очень подходил к категории тех, кого легко отпускают, мне было ясно, что если уж я подам заявление на выезд, то все удовольствия, которые можно извлечь из этого положения, я извлеку". Таким был Владимир Слепак и многие сторонники постоянного активного действия. Активизм, "акшен", очень любили западные корреспонденты. Но такой активизм подходил далеко не всем.

В основе стратегии борьбы за выезд лежала, конечно, активная связь с западным еврейством и Израилем, которые через свои общины, прессу и группы избирателей воздействовали на политических деятелей и мобилизовали ту или иную форму общественно-политической поддержки нашего движения. Без этой поддержки у нас не было шанса преодолеть сопротивление властей. Но поддержка на Западе далеко не всегда наилучшим образом обеспечивалась шумными акциями. Примером тому служит эффективная деятельность семинаров, групп преподавания иврита, кружков изучения религиозного наследия, которые избегали открытой конфронтации. Эффективными оставались и хорошо подготовленные голодовки протеста, и коллективные визиты в советские учреждения, и хорошо, и ко времени сделанные обращения в советские и западные инстанции.

"Я решил, что самой организующей, самой связующей евреев силой может стать только преподавание иврита, – вспоминает Павел Абрамович (ист. Марку Львовскому Еврейский Камертон 23 февраля 2006 ). – ... Демонстрации к этому времени мне просто надоели! Ну что толку высиживать часы в какой-нибудь вонючей приемной, а потом загреметь на сутки? Мне это уже ничего не давало! А вот борьба за иврит, подпольное издание журналов – это доводило их до скрежета зубовного. Яркий пример тому – ненависть к Иосифу Бегуну".

Нужно признать, что к 1973 году процесс написания писем протеста, обращений и петиций приобрел массовый характер и стал в некотором смысле рутиной. Документы зачастую писались не столько для того, чтобы получить поддержку от адресуемых инстанций – никто всерьез не ожидал ответа от большинства советских учреждений и многих международных организаций – сколько для мобилизация еврейской и международной общественности на поддержку нашей борьбы. Были неоднократно опробованы коллективные визиты в учреждения органов власти – министерство внутренних дел, ЦК партии, Верховный Совет, министерство иностранных дел и другие. Визиты зачастую сопровождались сидячими демонстрациями и коллективными голодовками, что нередко заканчивались административными заключениями на пятнадцать суток. Это было действенное средство, получавшее, как правило, большую прессу. Таким образом, в отказе появилось значительное количество активистов, опробовавших камеры предварительного заключения при милиции или настоящие тюремные камеры. Оказалось, что это не так страшно, как представлялось в воображении интеллигентному еврейскому обывателю.

Как часто случается в таких случаях, среди отказников сложилась группа молодых ребят, которым прежние методы борьбы показались серыми, обыденными и недостаточно действенными. Они хотели большего. Они хотели настоящих демонстраций на улицах и площадях Москвы с плакатами и лозунгами,. Нет, они не были антисоветчиками, отнюдь. Просто очень хотели уехать в Израиль, и как можно быстрее. Надеяться на тихую дипломатию и западный истеблишмент в личном плане им не приходилось: западные общественные и политические деятели обращались к советскому руководству с личными просьбами только в отношении крупных ученых и известных отказников. Они видели, что в эту категорию не попадают, и пошли на эскалацию противоборства.

Это была рискованная игра. Далеко не все ее поддерживали, считая такие методы провокационными, способными вызвать ответные действия против всего отказного сообщества. В этом была доля правды, но по сути дела все наши действия и даже просто желание уехать из Советского Союза были провокационными в глазах властей. В отказной активности многое определялось темпераментом и личными склонностями людей. За бойцовский темперамент и бескомпромиссность эту группу прозвали "хунвэйбинами" (ссылка:хунвэйбины – активные участники китайской культурной революции, провозглашенной великим кормчим Мао Цзе Дуном в 1966 году. Состояли в основном из студенческой молодежи, устраивавшей погромы "идущих по неправильному пути", т.е. против великого кормчего. Их самих распустили и выслали в серединные районы Китая в 1969 году, и имя это в 1973 году было еще на слуху). Еще их называли "херутниками", по имени правой израильской партии Херут, хотя ассоциация с этой партией особенно не прослеживалась. Во главе группы стоял ее инициатор Михаил Бабель. Первая демонстрация под его руководством состоялась 3 мая 1973 года на Пушкинской площади, последняя – 28 июня 1973 года на станции метро "Маяковская" под землей. Менее чем за два месяца группа устроила пять демонстраций. После этого Бабель получил разрешение на выезд и через две недели, 19 июля, отбыл в Израиль.

– Миша,– обратился я к нему (Интервью с Мишей Бабелем апрель2006-05-02) – тебя называют инициатором группы. Что вынудило тебя пойти на такой рискованный шаг?

– Инициатором? Это не совсем так. Были хорошие ребята – Валера Крижак, Боря Цитленок, это был костяк. Потом по одному присоединились остальные. Мы пришли к мысли, что старые методы не работают, а нам очень хотелось в Израиль.

– Вы хотели сами прорваться в Израиль или считали, что это поможет всем?

– Нет, бороться за всех, это я не думал… Меня однажды осадила Федорова. Ее муж сидел по Ленинградскому делу, и она стояла такая подавленная возле синагоги, а я возьми да и ляпни: "На его место придут другие". А она мне: "Во-о! – большевик нашелся". Я не думаю, что нами руководило желание, как говорится, сгореть огнем за всех. Я просто понимал, что с письмами не вырваться, что их можно писать еще десятки лет. Я был влюблен в рава Кахане, который, – я это видел, – открывал нам дорогу.

– Да, мы любили его тогда. Союз нервничал от его действий, значит ему было больно, а это повышало стоимость наших страданий...

– Да, да. Я никак не уповал на израильскую бюрократию, но страна, – это было родное.

– Я думаю, что мы все не очень понимали тогда, как строится израильская политика, мы же сидели за железным занавесом. Сейчас мы в Израиле уже много лет и все равно не понимаем, как она строится, а тогда... Кажется Киссинджер сказал, что у Израиля нет внешней политики, только внутренняя.

– Я видел, что я одинок, Юлий... я видел, что я одинок, и не хотел сидеть годы в отказе. Это, наверное, зависит от характера. Постепенно я увидел, что Крижак такой же. Потом мы увидели, что и Цитленок такой же. Потом Захар Тескер, Лев Коган. Мы их проверяли, считали, что это важно. Там был, конечно, и провокатор Ципин, без этого в таком деле не обойдешься. Но самое главное – ничего ведь не делалось тайно, ничего не делалось в антисоветском плане. Я вначале советовался с Твердохлебовым...

– Ты поддерживал тесные контакты с демократами?

– Нет, не поддерживал. Меня демократия не интересовала, потому что я чувствовал, что это не моя страна и не мне нужно этим заниматься. У меня была одна цель, и я спросил его совета по поводу демонстраций. Он мне ответил: "Ну, вот ты хочешь перепрыгнуть через лужу, так почему ты об этом кому-то должен заявлять". Мне очень понравилось это твердохлебовское... чудесный человек. Я его в лицо никогда не видел, но звонил ему и советовался. Я понял, что, в общем, нет нарушения закона. Потом гэбисты тоже объясняли, что в этом нет нарушения закона, что конституция не запрещает демонстраций. У меня все это описано на сайте, можешь посмотреть. Нас не смущало, что есть провокаторы. Я этим не занимался. Бесполезно. Как только найдем одного, тут же появится следующий. У нас незаконного ничего не было. Мы свои демонстрации объявляли. Только один раз, самый первый, не объявили – на Пушкинской площади. Ничего незаконного, нужно только набраться смелости, а мы смелыми людьми не были... Это когда ты преодолеваешь страх, тогда появляется смелость. Надо было преодолевать страх. Мы не были ни Рахметовыми, ни большевиками, ни "хунвэйбинами", а просто людьми, которые поняли, что надо прорываться. Да, можно было сесть, что поделаешь, такая жизнь, можно было получить чемоданом с кирпичами по голове...

– Сколько вас было на первой демонстрации?

– На Пушкинской площади пятеро: Валера Крижак, Боря Цитленок, Лева Коган, Леня Ципин и я.

– Сколько всего демонстраций сделали?

– Очень много.

– Демонстрации проводились под какие-то важные события?

– Нет. У нас все было событием. Иногда раздавались упреки, что мы слишком рискуем, подводим алию, но я потом убедился, что это были больше люди, удиравшие потом в Америку. Я увидел связь этих явлений: они хотели спокойно уехать в Америку. В этом проявлялся характер тех людей, их отношение к рискованным поступкам.

Честно говоря, мне трудно поверить, что демонстрация 3 мая 1973 года как-то совершенно случайно совпала с визитом в Москву государственного секретаря Соединенных Штатов Генри Киссинджера, прибывшего для согласования программы визита Брежнева в США. Встреча в верхах планировалась на середину следующего месяца, так что все это время происходящее в Советском Союзе было под особым вниманием западной прессы.

– Миша, как вы относились к освещению ваших демонстраций в западной прессе?

– Заботились, но это иногда находилось в руках Ципина, провокатора...

– Ты думаешь, что он изначально был провокатором, или его потом сломали?

– Я думаю изначально. Он очень хорошо работал, лучше всех. Я же его от Слепака принял, он пользовался там доверием, и я думал, что Слепак его проверил. Темные места изначально были заметны: не было ясно, где его родители, где он живет, с паспортом неясности... это уже наводило на подозрение.

– На связях с корами был Ципин?

– Вначале Ципин, а потом уже я. Демонстраций было много. Через две недели после Пушкинской площади мы вышли напротив Прокуратуры СССР. Там нас было уже десять человек. Потом, 10 июня, – в Александровском саду возле кремлевской стены нас пришло четырнадцать человек. Собственно, демонстрация не состоялась, всех задержали. Потом, через неделю, демонстрировали возле ОВИРа, а 28 июня – на станции метро "Маяковская". Там было восемь человек. Все получили по 15 суток. В тюрьме всех избили. Демонстрации не носили провокационного характера. Они было направлены только за выезд. На Пушкинской площади мы демонстрировали потому, что газета "Известия" отказалась публиковать наше обращение.

Демонстрация в метро, по мнению Крижака, в наибольшей степени подходила под нарушение общественного порядка. "Столпотворение в метро – рассказывал Валера (инт) – оно чревато. Если бы они захотели, могли бы раскрутить по крупному: остановить поезда, столкнуть кого-нибудь на рельсы... демонстрация это ведь столпотворение. Нас поместили в Матросскую тишину, мы стали шуметь, колотить в дверь, требовать... и выбили дверь камеры. Они пришли, избили и надели на нас самозатягивающиеся наручники. Потом пришли прокуроры и сказали: "Чего же вы хотите? Люди перед субботой немного выпили, а вы их потревожили. Вы сами вынудили применить такие меры...". В общем, спустили под сурдинку".

– С кем из лидеров алии ты поддерживал отношения? – спросил я Мишу Бабеля (ссылка на инт).

– Ни с кем особенно не поддерживал, все осуждали...

– Польский осуждал?

– Да... Он через жену просил мне передать, – мол, зря вы ерепенитесь, сидите лучше спокойно.

– Слепак осуждал?

– Этого я не слышал.

– Лунц, наверное, поддерживал?

– Поддерживал, но не участием. Он на словах поддерживал. В действиях никто из них нас не поддержал. Они считали это слишком рискованным. Потом, через несколько лет, Ида повесила транспарант и Володя повесил транспарант... и тогда их посадили.

– Но и до вас ведь были демонстрации – в ЦК, Верховном Совете, в приемной ОВИРа, на центральном телеграфе… Были и голодовки, только плакатов не было.

– Я во всем этом участвовал, но потом понял, что все это пистэхалоймес (идиш, пустое, Ю.К.). Но перед тем, как выходить на наши демонстрации, я сделал проверку у Твердохлебова. Диссидентство, конечно, не еврейское дело. Тора запрещает участвовать в каких-то делах в галуте.

– Ты сам говорил, что многое определялось характерами людей...

– Да, да. Я никогда не претендовал на руководство, всегда считал себя человеком маленьким. Я и сегодня считаю себя человеком маленьким. Я не лидер. После отъезда Бабеля лидером группы стал Валера Крижак. Сам он, правда, так не считает, это со слов Бабеля.

– Валера, кто после Миши Бабеля руководил группой?– обратился я к нему (инт. Автору)

– Затрудняюсь, – после некоторого раздумья вымолвил Валера, – то, что Миша был мотором, заводным, это ясно. А потом дело шло по инерции.

– Что тебя потянуло в эту кампанию?

– Смотри, я подписывал письма, но перспективным мне это не казалось. Письма превращали протест в то, что никому не мешало. Настроение у меня было не очень, и тут появился Миша. Ты же не будешь возражать, что то, как нам давали или не давали разрешения, было полным произволом. Миша говорил: "Все эти письма – псу под хвост. Мы сделаем так, что на папках с нашими делами пыль не осядет".

– Миша говорит, что многие лидеры алии были вами недовольны. Алию, мол, под удар подставляете...

– Возможно. Но я встречался и с такими тихими евреями, которые нам говорили: "Не знаем, помогло ли это вам, а нам это точно помогло". Были такие евреи.

– Ваша первая демонстрация формально была из-за того, что газета "Известия" не опубликовала ваше заявление. Но в тот же день в Москву приехал Генри Киссинджер. Это случайное совпадение?

– Много воды утекло, Юлик… но мы внимательно следили за такими вещами, хотя не всегда получалось. Мы простояли тогда минут десять. Нас уже били дружинники и какие-то гражданские лица, уже затащили в какую-то подворотню... И тут прибежал какой-то тип и коротко бросил: "Ничего не было – всем разойтись". Нас даже не задержали.

– Кто обеспечивал информационную поддержку?

– Это нужно говорить с Беней Дебориным. Он стоял в тот момент на балюстраде кинотеатра Россия и наблюдал за нами.

– Какие плакаты вы держали?

– Был один плакат на всех: "Газета Известия отказывается опубликовать наше заявление о том, что нам не дают разрешение на выезд". Мы же им писали до этого. Кстати, по поводу Ципина нужно подходить не предвзято... Я не думаю, что он с самого начала был провокатором.

– Что было после отъезда Бабеля?

– Много демонстраций...

Вот как по горячим следам описывал эти демонстрации уже находившийся в Израиле Миша Бабель (ссылка – Такой Щаранский с сокращениями):

"28 сентября 1973 года в 12.30 двенадцать евреев Москвы: Бельфор, Гендин, Коган, Крижак, Либерман, Лурье, Райфельд, Рутман, Тескер, Цитленок, Ципин, Щаранский встали у здания МВД с транспарантами: "Визы в Израиль вместо тюрем", "Отпусти народ мой", "Отпустите меня в Израиль". На груди у демонстрантов были желтые звезды. Вокруг демонстрантов собралась толпа (несколько десятков человек). Милиционеры начали вырывать и разрывать транспаранты... Потом полковник милиции предложил демонстрантам пройти в приемную МВД, но демонстранты отказались, ответив, что уже много раз обращались во всякие приемные и в эту тоже. Всего удалось простоять семь минут. Демонстрантов доставили в вытрезвитель номер восемь. Туда приехали работники всесоюзного и московского ОВИРов: Вереин, Золотухин, Кошелева. К ним вызывали по одному каждого из демонстрантов. Демонстранты отказывались от разговора по существу дела, так как такие разговоры в вытрезвителе оскорбляют человеческое достоинство... Дежурная судья приговорила Бельфора, Крижака, Рутмана, Цитленока к тюремному заключению сроком на 10-15 суток, Когана, Лурье, Ципина – к штрафу в 20 руб., Гендин, Либерман, Райфельд, Тескер, Щаранский – строго предупреждены".

– Как ты попал к "хунвэйбинам" – спросил я Натана Щаранского (1948)

– Это скорее история о том, как я вошел в среду отказников. У синагоги я познакомился с Левой Коганом. Он объяснил мне структуру отказа таким образом: "Смотри, тут есть бонзы, всякие там Слепаки, Лунцы, Престины, Абрамовичи, которые всем заправляют и считают, что они все знают. Нас, нашу группу они называют "Хунвэйбинами", а мы их называем бонзами. Мы ходим на демонстрации, мы никого не слушаем". Анархист такой... (смеется). Он говорил, что они там по каждому поводу спрашивают у Израиля, что можно делать, а что нельзя делать. "У Израиля есть свои политические соображения… Мы ни у кого разрешения не спрашиваем. Мы боремся за наше право выехать, устраиваем демонстрации. Присоединяйся к нам". Это был первый человек, которого я встретил, и мне понравился его свободолюбивый подход. Еще будучи в процессе подачи, я стал регулярно встречаться с этой группой ребят.

– Один раз я с ними тоже выходил и отсидел свои пятнадцать суток. Это демонстрация проходила 2 октября и в ней участвовало человек десять. Но тебя там не было.

– Я прекрасно помню эту демонстрацию. Тот день сыграл в моей жизни очень большую роль – с него началась моя связь с Авиталь. Вы выходили возле ТАССа и сутки отбывали во время войны Судного дня… Почему меня там не было? Я тогда еще не был отказником, подал документы на выезд летом и ответа к тому времени еще не получил. "Хунвэйбины" решили, что политические демонстрации к концу сентября будут подходящими, никто не знал, что будет Война Судного дня. Многие говорили мне, что до получения отказа не стоит выходить: "Как же ты будешь требовать, чтобы тебе дали визу, когда ты не отказник". С другой стороны Лева Коган меня поощрял: "Да брось ты, давай, давай…" Я подумал, что не так важно, получил ли я отказ, как то, что еще не получил разрешение и в первой же демонстрации, которая будет, решил участвовать. Мне нравился их дух свободы и романтика борьбы. Первая демонстрация была в последних числах сентября. Лева Коган объяснил: "В первый раз мы не говорим, где и когда. Ты приходи ко мне, напиши себе плакат "Визы вместо тюрем", "Я хочу в Израиль", что хочешь, напиши, лучше на английском. Он назначил мне время за час до демонстрации. Это была одна из немногих демонстраций, которую сфотографировали. Она проходила возле здания МВД. На фотографии меня заслонил милиционер. Мы пришли, подняли плакаты. И что произошло? Нас отвезли в восьмой московский вытрезвитель. Я потом в этом вытрезвителе был восемь раз, так уж получилось. Но это был первый. Несколько человек получают 15 суток, мне и Леве Когану дали штраф.

На следующий день в субботу у синагоги появляется высокий молодой человек, которого зовут Миша Штиглиц. Он говорит, что слышал по радио о демонстрации и тоже хочет присоединиться. Открыто говорит, а кругом КГБ, на него смотрят. Белла Рамм направила его ко мне. "Вот, – говорит, – парень, который был на той демонстрации, он, наверное, сможет тебе помочь". Миша парень двухметрового роста, я, как ты знаешь, чуть поменьше. Чтобы услышать друг друга нам приходиться говорить громко. "Знаешь, – говорю, – здесь кругом гэбэшники… давай поменяемся. Он встал на улице, а я на тротуаре, но при нашей разнице в росте помогло это не очень. Я говорю: "Если хочешь принять участие в демонстрации, я тебе помогу. У нас уже запланирована следующая демонстрация". Я взял его к себе домой и объяснил, тут уже я чувствовал себя важным человеком: "Я не имею права сказать тебе, где и когда, но давай встретимся тогда-то на Пушкинской площади, принеси плакат и я тебя отведу".

Мы договорились, а в это время начинают разворачиваться неожиданные события: мне приносят повестку, что начальник ОВИРа срочно хочет меня видеть. Демонстрация в десять утра, а он хочет видеть меня в восемь с половиной. Сам начальник ОВИРа хочет говорить со мной! И это был первый раз, когда они как-то отреагировали на мою подачу. Я оделся, как на демонстрацию, тепло, положил себе на живот плакат, и пошел в ОВИР. Начальник московского ОВИРа Золотухин сказал, что принимается положительное решение по моему вопросу. "В ближайшие дни вы получите официальный ответ". "Зачем же вы меня вызвали сегодня, если у вас нет официального ответа?" "Ну, чтобы вы имели это в виду". Т.е. понятно, что они что-то знают (они, конечно, все знали, поскольку Ципин участвовал), и я оказываюсь в идиотском положении. С одной стороны, если через несколько дней мне дают разрешение, глупо выходить на демонстрацию. С другой стороны у меня уже нет возможности кого-то предупредить. С этими мыслями я иду на Пушкинскую площадь, встречаю Мишку и откровенно рассказываю ему, а мы еще почти незнакомы, всего второй или третий раз в жизни встречаемся, какая у меня сложилась ситуация. Он говорит: "Что это за интеллигентские штучки. Ведь наша цель уехать и тебе говорят, что ты уедешь. Если обманут, у нас будет еще много демонстраций. Сейчас объясни, что я должен делать". Я объясняю: "Через пятнадцать минут пойдешь к зданию ТАСС, там увидишь еще людей и вместе с ними поднимешь плакат". Это была та самая демонстрация, в которой ты тоже участвовал. Как ты помнишь, я ездил в московский вытрезвитель, чтобы узнать, кого арестовали, а кого нет. Я чувствовал себя тогда не очень приятно, потому что не был уверен, правильно ли сделал, что не пошел на демонстрацию.

– Но они тебе сильно мотивировали на дальнейшее тем, что обманули…

– После этого мне стало ясно, что ни в коем случае нельзя реагировать на то, что они говорят. Это их тактика. У них больше информации и они пытаются тебя разыграть. Поэтому нужно от этого просто абстрагироваться, игнорировать их аргументы, и в этом плане это было хорошо. Я следовал этому правилу вплоть до освобождения из тюрьмы. Но почему эта демонстрация сыграла такую роль в моей жизни? Наташа Штиглик, которая ничего не знает о том, что ее брат решил пойти на демонстрацию, совершенно случайно проезжает в это время на троллейбусе возле здания ТАСС и видит эту демонстрацию. Она видит своего брата, которого, согласись, трудно не увидеть, кричит водителю: "Остановите, остановите", но тот доезжает до остановки, находящейся где-то возле Пушкинской площади. Наташа прибегает назад, а там уже ничего нет. Она начинает в истерике метаться. На следующую неделю девочка приходит к синагоге и начинает выяснять, что стало с ее братом. Лева Либерман посылает ее ко мне.

– Она имела какое-то отношение к движению?

– Никакого. Я начинаю ее успокаивать, ничего, мол, страшного, он получил пятнадцать суток… и в это время началась война Судного дня. Мы все в войне. Что мы делаем? Мы пишем письмо в Красный Крест, чтобы нам дали возможность пожертвовать кровь ЦАХАЛу, и я собираю подписи около синагоги. После демонстрации у меня появились хвосты, первые хвосты в моей жизни. Я подхожу к хвостам и предлагаю им подписаться… Мы воюем. Приходят всякие сообщения, наши войска наконец начинают двигаться к Дамаску. Это первая суббота после начала войны, через семь дней после начала. Кагэбэшники за нами хмуро наблюдают. И тут подходит Наташа, которая попала в этот совершенно фантастический мир. Короче говоря, началась любовь с первого взгляда. Я понял, что у меня мало времени, потому что Миша выйдет через 10-12 дней. С этого начался наш роман.

– У Наташи были какие-то сионистские устремления или она начала заниматься братом, и ты вовлек ее?

– Смотри, у них были друзья Рыбаковы (Лена и Веня Бен-Йосефы). Они уехали в 1972 году, поселились в кибуце и стали писать открытки о том, как это интересно. Миша решил уезжать к ним. Но он не мог подать, поскольку у него не было разрешения от родителей, и поэтому от отчаяния он решил пойти на демонстрацию.

– У него это тоже произошло от двоемыслия или он просто заинтересовался сионизмом?

– У него не было никакого сионизма. Он был открытый и очень талантливый человек, археолог и гуманитарий. Все, чем он занимался, он делал великолепно. Если он говорил на языке, то так, как никто не говорил, если он занимался археологией, то уже в двадцать лет был светилом. Он пошел в армию и в ней сделал прекрасную карьеру. Сионизм пришел к нему почти сбоку, почти случайно. У него не было никакой лояльности к советской власти, так почему не попробовать. Он вышел на эту демонстрацию и тут же уехал.

– Начинается роман…

– Роман начинается с того, что я говорю, что вот я учу иврит, и мы готовимся к Израилю…

– Ты учился у Мики Членова?

– Да, да… Она спрашивает, какой у меня уровень, я говорю – порядка тысячи слов и спрашиваю, какой у нее. Она, поколебавшись, говорит, что у нее точно такой же и что она может учиться вместе со мной. Я тут же понял, что это неправда, что она просто хочет быть вместе со мной. Я страшно обрадовался, потому что это свидетельствовало, что не только я ею поражен, но и она мною заинтересовалась. Буквально через день-два я привел ее к Мике Членову. На уроке стало ясно, что она не знает не только тысячи слов, но и ста слов, но очень старается. Она жила тогда у своей подруги, которую звали Наташа Медведовская. Я привел туда своего приятеля Леву Когана. Со временем Наташа Медведовская стала женой Левы Когана, а мы довольно быстро стали вместе с Наташей Штиглиц. У нас был настоящий роман. Это лирическая сторона дела…

Из отчета Бабеля (там же):

"2.10.73 в 12.45 десять евреев: Буйко, Гендин, Кошаровский, Коган, Лурье, Новиков, Смоляков, Штиглиц, Тескер, Ципин встали у здания ТАСС с транспарантами: "Освободите моих друзей", "Визы в Израиль вместо тюрем", "Гражданские права для евреев". Долго простоять демонстрантам не удалось, т.к. их уже поджидали. Вырвали и порвали транспаранты, затолкали в автобус, доставили в вытрезвитель номер восемь. В вытрезвитель прибыл работник московского ОВИРа Золотухин, который собирал паспорта у демонстрантов. Двое судей приговорили Гендина, Кашаровского, Когана к 15 суткам тюрьмы, Ципина – к 10 суткам тюрьмы, Буйко, Лурье, Новикова – к штрафу в 20 руб., Смолякова, Штиглица, Тескера – к штрафу в 15 руб. Впервые участвуют: Буйко, Кошаровский, Новиков, Смоляков, Штиглиц". Это был единственный раз, когда я принял участие в демонстрации "хунвэйбинов". Успев к тому времени трижды отсидеть 15 суток, я относился к тюремной романтике более, чем прохладно. Хорошо помню эту демонстрацию: плакат "Евреям – гражданские права" я свернул в рулон и засунул под куртку перед тем, как присоединиться к демонстрантам. Лица у участников были решительные и суровые, но КГБ был хорошо осведомлен о месте встречи и, по-моему, об участниках. Едва мы собрались вместе и развернули плакаты, как подскочили милиционеры и штатские. Офицер для проформы произнес: "Вы участвуете в несанкционированной демонстрации, немедленно разойдитесь", – и через несколько секунд плакаты были разодраны в клочья, а нас самих затолкали в небольшой автобус и доставили в вытрезвитель. Ципин сказал, что коры были и даже, вроде бы, успели сфотографировать. Демонстрация была каскадная, т.е. каждые несколько дней новые люди выходили на демонстрации в других местах Москвы. Должен признаться, это были самые веселые пятнадцать суток, которые мне приходилось сидеть. Нас держали отдельно от уголовников, было много рассказов, шуток, мы пели песни на иврите. Ошалевшие милиционеры с тревогой наблюдали, как нас почти каждый день навещали высокие чины, и боялись трогать.

Из отчетов Бабеля (ссылка – там же с сокращениями):

"5.10.73 повторная демонстрация у МВД. Участвовали: Лурье, Нашпиц, Новиков, Тескер, Штиглиц. Транспаранты: "Свободу узникам Сиона", "Визы в Израиль вместо тюрем". Присутствовали три корреспондента. Брали только личные топтуны демонстрантов и корреспондентов. Удалось продержать транспаранты секунд двадцать. Демонстрантов и корреспондентов увели в здание МВД, у корреспондентов изъяли пленки. Тескер и Новиков получили по 15 суток, Лурье и Нашпиц – по 10 суток, Штиглиц – штраф 15 руб. Впервые участвует Нашпиц".

Теперь у демонстрантов почти все сидят, но следующая демонстрация не заставила себя ждать. 9.10.73 демонстрация у АПН (Агентство печати новости). К этому времени уже сидят 12 человек. Участвовали: Евзлин, Фельдман, Штиглиц. Транспаранты: "Освободите наших друзей", "Свободу узникам Сиона", "Визы в Израиль". КГБ ожидал демонстрацию. Евзлин и Штиглиц успели поднять транспаранты. Штиглиц получил 15 суток, отсидел в одиночке, Евзлин и Фельдман – штраф 20 рублей. Впервые участвуют Евзлин и Фельдман.

В тот вечер была принята другая интересная информация: "15.11.73 в 17.00 в ОВИРе (в ОВИРе поздно не работают – М.Б.) с Крижаком беседовал полковник КГБ Краснов. Он заявил, что все действия Крижака подпадают под статью 190 часть три. Потом спросил: "Почему все ваши действия совпадают с какими-то датами, визитами, например, визитом Брежнева в Америку? Вы действуете по указке Израиля?" Существенным моментом разговора было заявление Краснова, что вся группа уедет в первую очередь… а Крижак – в начале 1974 года. (Еще в мае… они обещали ему 1975 год, через неделю активных действий – 1974 год, еще через неделю активных действий – середину 1974 года, а вот теперь – начало 1974 года)". КГБ сдержал свое слово большинству демонстрантов... Когда Крижак приехал, я передал ему канал связи: там появились новые люди, я их не видел, не знал... Вместе с каналом передал ему стопку моих отчетов, чтобы сохранить связь между "было" и "будет". Стопка пополнилась его отчетами.

Крижака на сутках нужно было видеть: жизнерадостный, спортивный, он с ловкостью и быстротой обезьяны перемещался между верхними нарами.

– Валера, – спросил я его (инт. Автору), – чего ты так по верхним нарам носился?

– Молодой был, извини – улыбнулся Крижак

– Миша говорит, что после каскадной демонстрации тебе вроде как пообещали разрешение. Что с тобой происходит после этого?

– Кто ж им верил... У нас возникла идея сделать демонстрацию к пятидесятилетию создания Советского Союза. Он, как ты знаешь, был образован в декабре 1923 года. Мы написали властям, как полагается, просьбу разрешить демонстрацию под лозунгом: "Да здравствует конституция и ее олицетворение – наш выезд в Израиль". Это выпадало как раз под Новый год. Нас всех перехватали и раскидали по подмосковным тюрьмам. Превентивно. Я был в Волоколамске. С нами были Лева Гендин, Боря Цитленок и, по-моему, Аркадий Рутман.

– Нашпиц был членом вашей группы?

– Членских билетов у нас, как ты понимаешь, не было. Я даже не знаю, как считать... Пожалуй, не был. Мы отсидели, наступил 1974 год.

– Ты в скольких демонстрациях участвовал?

– Сидел я пять раз. Но один раз еще до образования нашей группы. Это произошло после того, как разогнали демонстрацию у Верховного Совета. Мы с Изей Палханом тогда вдвоем дошли до центральной библиотеки и там, на ступеньках, снова встали. После новогодней отсидки я немного остыл, ушел в свою нору. Через некоторое время приходит ко мне Кандель и говорит: "Тебя хотят видеть в ОВИРе". Телефон то у меня отрезан… "А я их хочу видеть в гробу" – отвечаю. Но жена: "Пойдем, сходим..." Уговорила. "Разрешение" – говорят. А потом: "Ой, да у вас же нет отношения от отца жены..." Я говорю: "До свидания. Вы с ним сами разбирайтесь". "Нет, нет, – говорят, – приходите завтра, мы его сюда вызовем". На следующий день они из него это отношение выжали. Это была сцена, достойная хорошего пера.

Валера получил разрешение в начале июня 1974 года и уже 17 июня был в Израиле. После Крижака, как, впрочем, и при нем, в группе сложилось коллегиальное руководство, при котором организатором становится Лев Коган. Но и ему не пришлось долго пребывать в этом качестве. Через три месяца, в сентябре 1974 года, он получил разрешение. Под второй визит президента Никсона, начинавшийся 28 июня, он, как и десятки других активистов, был превентивно арестован и отправлен в Волоколамскую тюрьму на 101 километр от Москвы. Там мы с ним встретились и провели вдвоем двенадцать дней. В шестиместной камере кроме нас никого не было. Освободили 3 июля, когда самолет с американским президентом поднялся в воздух. Это была и приятная, и трудная отсидка одновременно. Поскольку арестовали без суда и ничего не объяснили, мы стали требовать прокурора, шумели. Леве надели самозатягивающиеся наручники, а меня вывели в коридор, вывернули назад руки и вздернули за запястья так, что чуть не сломали руку. Я орал от боли. Потом бросили в карцер. Но через несколько часов вернули в камеру, посчитав, что урок усвоен.

– После отъезда Крижака, – вспоминает Щаранский (инт. Автору), – главным стал Лева, уже ставший моим близким другом. Когда уезжал Крижак, мы собирались провести демонстрацию прямо в аэропорту. Меня взяли на квартире, провели обыск, нашли плакат. К приезду Никсона, намеченному на конец июня, у нас было много планов по проведению демонстраций, так что задержали. Причем меня задержали, а Авиталь стали активно выталкивать. Она сказала: "Нет, все деньги у моего жениха, а он куда-то исчез. Вот найдите, куда он исчез". Они ходили в милицию, подавали заявление о нашем исчезновении и так далее. И в это время она договорилась через Маневича, был такой старичок в синагоге, который меня очень любил, о проведении Хупы. 3 июля меня выпустили, 4 июля у нас была Хупа, а 5 июля она уехала. Параллельно со мной происходит следующее: с легкой подачи Лунца, и не только его, я стал все больше встречаться с иностранными туристами и журналистами.

– Сколько раз ты в общей сложности участвовал в демонстрациях?

– Это я не могу сказать. Я могу сказать, что сидел два раза по пятнадцать суток за демонстрации, и раза три меня штрафовали.

– Были демонстрации после отъезда Когана?

– Да, после отъезда Когана у нас была самая печальная демонстрация. Это было у библиотеки Ленина 24 февраля 1975 года. После нее Цитленка и Нашпица отправили на пять лет в ссылку. Нас было человек десять. Несколько человек тогда получили 15 суток и двух человек освободили – меня и Ципина. И мне было совершенно очевидно, что они просто хотят проверить, собираемся ли мы планировать немедленно еще одну демонстрацию. Ципина на эту демонстрацию, что называется, привели. Мы ему уже настолько не доверяли, что он заранее не знал, где и когда. Когда Гендин через десять суток вышел, я к нему подошел и говорю: "Надо довести это дело до конца. Полгода мы его подозреваем". И тогда он пошел по следу, стал опрашивать его бывших подруг, и получил на пленке потрясающие показания одной девицы, не помню ее имени, которая подтвердила, что он стучит в КГБ. Она рассказала, по каким паролям он выходил на связь. Когда это все Ципину предъявили, он исчез. Весь 1976 год он отсутствовал, а в начале 1977 года появилась его статья.

– Одна моя ученица, его близкая знакомая, рыдала, когда появилась эта статья и говорила, что этого не может быть.

– А та женщина приводила такие факты: звонили и спрашивали: "Это Байкал?", а он отвечал: "Нет, это ошибка". И это означало, что он должен идти на встречу. В какой-то момент она поняла, и тогда он ей сказал: "Дура, молчи, ты не понимаешь. Я играю в большую игру и делаю это по заданию израильской разведки". Когда Гендин его расколол, она все еще надеялась, что он это делал по заданию израильской разведки. Детский сад.

– Что происходит с "хунвэйбинами" после ареста Нашпица и Цитленка в феврале 1975 года?

– Времена стали плохие. Ты помнишь, после поправки Джексона и разрыва договора по торговле, снова стали закручивать гайки. Двух людей отправили на пять лет ссылки после обычной демонстрации у библиотеки. Многие стали думать, стоит ли идти на демонстрацию, если в результате тебя отправят на пять лет в тюрьму. Тем временем начались другие виды деятельности, так что… Но это была последняя чисто "хунвэйбиновская" демонстрация.

Суд над Нашпицем и Цитленком проходил 31 марта 1975 года в здании Московского городского суда. Их судили по статье 190-3 УК РСФСР (организация и активное участие в групповых действиях, нарушающих общественный порядок). Около сотни активистов собрались возле здания суда. Зал заседаний заполнили "представителями общественности". Было много иностранных корреспондентов: Тотт из "Лос Анджелес таймс", Крымски из "Ассошиэйтед пресс", Уорснип из "Ройтер" и другие. После вынесения приговора многие из нас присоединились к трехдневной голодовке протеста против решения суда. Суд над Нашпицем и Цитленком вызвал волну протестов на Западе.

Большинства "хунвэйбинов" власти выпустили из страны, двоих посадили, остальные вынуждены были переключиться на другие виды деятельности. Но это не значит, что демонстрации прекратились. Они будут продолжаться, несмотря ни на что, в течение всех лет отказа.